Лион, а! так ты не читал

?
Вот этот отрывок, как мне кажется, больше всего соответствует моменту:
Жаку вдруг захотелось поиграть со мной в доброго дядюшку, хотя он мог спокойно предложить выпить любому из этих мальчиков.
- Как ты себя чувствуешь? - спросил он. - У тебя сегодня такой знаменательный день.
- Отлично, - ответил я, - а ты?
- Я? Как человек, которому явилось прекрасное видение.
- Да? - сказал я. - Поделись со мной впечатлениями.
- Я вовсе не собираюсь шутить, - заметил он, - и говорю о тебе. Ты и есть то прекрасное видение. Если бы ты мог посмотреть на себя со стороны: ты сейчас совсем не такой, каким был вчера вечером.
Я молча посмотрел на него.
- Сколько тебе лет? Двадцать шесть или двадцать семь? Мне примерно вдвое больше и, смею тебя уверить, тебе сильно повезло, потому что это случилось с тобой сегодня, а не когда тебе стукнет сорок или около того, когда уже не растравляешь себя надеждой и ни к черту не годишься.
- Что же такое со мной случилось? - спросил я, стараясь придать голосу
насмешливость. но вопреки моему желанию вопрос прозвучал слишком серьезно.
Он не ответил, вздохнул, бросив беглый взгляд на рыжеволосого мальчика, потом повернулся ко мне:
- Ты напишешь Хелле?
- Я пишу ей довольно часто, - заметил я, - думаю на днях отправить письмо.
- Ты уклонился от ответа.
- О, мне показалось, что ты спросил, буду ли я писать Хелле?
- Хорошо, задам вопрос иначе: ты напишешь ей о сегодняшней ночи?
- Честно говоря, не знаю, что в ней такого особенного, чтобы описывать в письмах. Тебе что до того, напишу я или нет?
Он кинул на меня взгляд, полный такого отчаяния, какого я в нем и не подозревал. Это почему-то здорово напугало меня.
- Мне-то ничего, - сказал он, - а вот тебе и ей вряд ли безразлично, как и этому бедному мальчику; ведь он и не предполагает, что, глядя на тебя во все глаза, сует голову прямо в львиную пасть. Ты с ним будешь обходиться так же, как и со мной?
- С тобой? Что ты имеешь в виду? Как я с тобой обходился?
- Со мной ты вел себя очень некрасиво, - сказал он, - ты вел себя непорядочно.
- Я понял, стало быть, ты считал бы меня пристойным и порядочным, вздумай я... - на сей раз слова прозвучали с издевкой.
- Нет, я просто думаю, что было бы пристойнее с твоей стороны не так откровенно меня презирать.
- Прости, но коль уж об этом зашла речь, мне кажется, что многое в твоей жизни не может не вызывать презрения.
- То же самое могу сказать о тебе, - ответил Жак, - знаешь, в человеке разные качества достойны презрения, но высокомерное отношение к страданиям ближнего достойно презрения больше, чем все прочие недостатки. Тебе стоило бы подумать о том, что человек, который стоит перед тобой, когда-то был моложе тебя и незаметно для самого себя превратился в порочную и жалкую развалину.
Мы замолчали, и долетевший до нас в этот момент смех Джованни прозвучал угрожающе.
- Скажи, - заговорил я, - неужели ты уже не можешь жить по-другому? Не ползать на брюхе перед бесконечными мальчишками и клянчить, чтобы они подарили тебе пять грязных минут в темноте?
- Ты лучше вспомни тех, кто ползал на брюхе перед тобой, пока ты витал в облаках и делал вид, будто не замечаешь, что кто-то лежит у тебя между ног и проводит с тобой те самые грязные пять минут.
Я молча рассматривал янтарную жидкость в рюмке и ее капли, расползшиеся по металлической поверхности стола, где смутно отражалось мое лицо, и мои собственные глаза с безнадежностью смотрели на меня из этой мути.
- Пойми, - настойчиво продолжал он, - моя жизнь постыдна только потому, что таковы мои случайные попутчики. А они постыдны. Тебе надо бы спросить, почему?
- А почему они постыдны? - спросил я.
- Потому что они не знают ни привязанности, ни радости. Это как вставлять вилку в испорченную розетку, все сделано по правилам, а контакта нет, все по правилам, а ни контакта, ни света.
- Почему? - снова спросил я.
- А это ты себя спроси, - сказал Жак, - может, когда-нибудь ты и
поймешь, что сегодняшнее утро было для тебя рождественским подарком.
Я взглянул на Джованни - он стоял в обнимку с какой-то весьма потасканной девицей, которая когда-то была, видно, очень хороша собой и больше такой никогда уже не будет. Жак перехватил мой взгляд.
- Здорово он в тебя влюбился, - сказал он, - совсем готов. А ты не счастлив и не гордишься этим, а надо бы. Вместо этого ты испугался и стыдишься его. Зачем?
- Не знаю, чего он хочет, - выдавил я. - я не знаю, что стоит за его дружеским расположением, как он понимает эту дружбу.
- Ты не знаешь, как он понимает эту дружбу, но и не уверен, что она-то тебе и нужна. Ты боишься, как бы дружба Джованни не изменила тебя. А какого рода отношения с людьми у тебя были раньше?
Я промолчал.
- Или, вернее, скажем так: какого рода любовные отношения были у тебя?
Я отмалчивался, а он принялся подбадривать меня:
- Смелее, давай, не теряйся!
Меня это рассмешило, и я ухмыльнулся.
- Полюби его, - горячо зашептал Жак, - и не мешай ему любить тебя. Неужели ты думаешь, что на свете есть что-нибудь важнее любви? А сколько будет длиться ваша любовь - какая разница. Ведь вы мужчины, стало быть, вас ничто не связывает. Эти пять минут в темноте, всего-навсего пять минут - они стоят того, поверь мне. Конечно, если ты станешь думать, что они грязные, они и будут грязными, потому что ты проведешь их без отдачи, презирая себя и его за эту плотскую любовь. Но в ваших же силах сделать их чистыми, дать друг другу то, от чего вы оба станете лучше, прекраснее, чего вы никогда не утратите, если, конечно, ты не будешь стыдиться ваших отношений и видеть в них что-нибудь дурное.
Он помолчал, внимательно посмотрел на меня и уставился на свой коньяк.
- А ты давно уже не считаешь их дурными, - продолжал он изменившимся голосом, - твое собственное грязное тело держит тебя как в капкане, и ты никогда из него не выберешься. Никогда, слышишь, так же как и я.
Жак допил коньяк и легонько постучал по рюмке, чтобы подозвать мадам Клотильду.
ЗЫ:
drakonchik, а Арлекин - не в тему. Там совершенно о другом.
